Новый литературный / музыкальный портал
Поэзия
Песни
Музыка
Проза
Разное
Видео
Музыканты
Авторы
Форум
Конкурсы
О портале
Поэзия
Песни
Музыка
Авторы

Кока


Все, что осталось у Ивана Трофимовича Мещерского от прежней жизни, так это звание Профессора, а точнее - погоняло, на которое он теперь только и отзывался…
Собственно говоря, с этого погоняла сама-то жизнь его и началась. Акушерка, принимавшая роды, как увидала младенца, так и припечатала:

- С такой огроменной башкой быть парню профессором…

Родила его маменька в том возрасте, когда делают это уже исключительно для себя - на самом краю одиночества. Ну, там, где живет мысль о пресловутом стакане воды. Нарекла ребенка Иваном - в честь деда, а по отчеству Трофимовичем записала – так ее отца звали…

«Башка» у Ванечки со временем стала вполне пропорциональной телу. Но, уж больно маменьке по душе пришлось акушеркино пророчество, так что чаще она сына Профессором звала, чем по имени.

Родственников у них не было и денег на няню тоже, а болел Профессор в детстве часто. Так часто, что ни в ясли, ни в садик врачи ему ходить не разрешали…
Нет, ходить-то он ходил: день в заведении - месяц дома…
Терпело маменькино начальство, терпело, да однажды не вытерпело. Приказало выбирать – работа или ребенок.
Тогда-то матушка и вспомнила о своей крестной - Коке*.

Кока - старая дева, «смолянка», или, как называла ее за глаза маменька, последняя девушка серебряного века. Она-то и стала нянькой Профессору, а заодно и лучшим другом, и первым учителем…
Съехались Кока с маменькой, обменяв комнаты в коммуналках в центре на малогабаритную двушку на окраине.
Часть мебели пришлось продать, но дедовскую библиотеку оставили - профессор в семье подрастает…
Почему маменька звала маленькую прокуренную старушку последней девушкой серебряного века, Ваня тогда не понимал, но любил няньку до самозабвения, ведь Кока разрешала ему почти все. Даже, когда в шалостях он превышал меру, не наказывала и не ябедничала маменьке, а ложилась на свой диван лицом к стенке и замолкала. Вот это молчание и было самым большим наказанием для Профессора.
Чтобы прервать тягостную тишину, он садился рядышком и читал выученное наизусть Кокино любимое:

…Говои о безуми миов,
завитесыся в тацах,
о смиюсися густи веков,
о пинясих багъянцах.

Говои
о поёте стоетий:
Гаубые вастоги твои
чутко сысат питисые дети.

Говои...**

И «серебряная девушка» потихоньку оттаивала и начинала вторить ему. Потом садилась, обнимала Ванечку и декламировала по памяти еще, и еще…
И он заворожено слушал, проникаясь красотой непонятных взрослых слов…
Иногда, в качестве поощрения, Кока разрешала Профессору порыться в волшебной шкатулке.
Там, под ворохом пожелтевших писем, таилась чудесная колода карт ТАРО. Ребенок часами мог разглядывать удивительные картинки, которые старушка называла арканами и архетипами. Кока подсаживалась рядышком и начинала рассказывать историю этих карт. Она говорила о том, что ТАРО – это не гадание, а разговор с подсознанием или внутренним «Я», которому известно и наше будущее, и вообще все про нас самих…Оно – это самое подсознание - тихо дремлет на самом донышке нашего ума и надо лишь найти к нему подход. Вот тогда оно и поделится тайными знаниями…
Кока увлекалась и говорила о том, что, в принципе, и карты-то нужны лишь в качестве антуража, а, на самом деле, достаточно молча (про себя) задать вопрос, и ответ непременно придет. Но только самый первый и необдуманный будет правильным.
В качестве доказательства крестная раскладывала на столе ТАРО рубашками вверх и давала Ване задание - мысленно спросить карты о чем-либо и поводить над ними правой рукой (левая, мол, женская), а уж потом вытащить одну. Затем Профессор читал название вынутой карты и озвучивал свой вопрос. Кока трактовала ТАРО, и это звучало загадочно и очень смешило, потому что вопросы были детскими и глупыми рядом с серьезными ответами таких взрослых архетипов, как Колесо фортуны или Отшельник или Маг…
Потом Ваня опять задумывал вопрос и старался уловить ответ на него внутри себя, призывая на помощь то, что нянька и называла подсознанием…

Как и все пожилые люди, Кока повторялась, но это не раздражало Профессора, ведь всякий раз добавлялись новые подробности (или просто придумывались – за старушкой это водилось).

Так незаметно Ваня и перенимал ее знания. Пока еще неосознанно, но они записывались под «корочку». А из сказанного самой Кокой вытекало, что лишних знаний не бывает и каждому - свой срок…

Там же, в шкатулке, лежали тоненькая книжечка с непонятным названием «Иисус Христос - йог» и изящный длинный мундштук, в который Кока вставляла свои папироски и картинно курила, сидя возле полураскрытого окна кухни. Это когда маменьки дома не было…
Ваньку она предварительно укутывала в побитую молью, старую шерстяную пелерину и выставляла в комнату, плотно прикрыв за собой дверь.
Профессор тут же оседлывал нянькину трость и принимался скакать по дивану и строить рожи старинному напольному зеркалу, подвижно закрепленному в массивной дубовой раме. - Стоило эту раму качнуть, и отражение комнаты начинало опрокидываться. Казалось: еще чуть-чуть, и зазеркалье выплеснется в реальность…
Потом они жгли пахучие палочки из Кокиной шкатулки, и в доме начинало пахнуть «дальними странами и караванами».
Маменька, возвращаясь с работы, всякий раз ворчала на крестную, мол, опять та курила при ребенке, и, мол, что старый, что малый - за обоими глаз да глаз нужен…
Кока отвиралась, как могла, и стыдливо покашливала в сухонький кулачок, украдкой подмигивая Профессору: не выдавай.

Была у них с Кокой еще одна страшная тайна, которую маме знать было ну никак нельзя…

Случилось это в те времена, когда Профессор и говорить толком не умел, но к книжкам уже пристрастился.
И была у него одна, любимая – старинная-престаринная, в тяжелом кожаном переплете с золотым тиснением и множеством чудесных иллюстраций, раскрашенных вручную и прослоенных полупрозрачной хрустящей бумажкой, которую тетушка называла пергаментом. Эту книгу Кока разрешала смотреть только из своих рук и всегда убирала на самую высокую полку шкафа. Но уж очень хотелось самому…
И вот однажды, когда нянька картинно курила на кухне, вспоминая свою серебряную юность, Профессор решился…
В общем, вернувшись в комнату, старушка застала на полу раскрасневшегося малыша с заветной книгой в руках…
Как он добыл ее почти с потолка, одному Богу известно. Счастье, что не разбился, но… фолиант успел «прочесть» вручную от корки до корки - пол был густо усеян вырванными страницами…

Целых три года прятала Кока ту книгу от маменьки и все придумать не могла - где же найти такого мастера, которому можно было бы доверить сокровище.
Но не бывает худа без добра. Вот и случай с книгой навел крестную на мысль о том, что пора ребенку учиться читать. И ведь выучился. В неполных четыре года выучился - недаром же он профессорское звание с рождения носил.

***

Кока пропала в воскресенье, когда-таки решилась отнести книгу в реставрационную мастерскую. Заранее достала из тайника, завернула в шаль. А выходя, спрятала на груди под шубкой. Маменьке сказала, что идет навестить больную подругу. Профессору тогда уж седьмой год шел, и он понимал, что нянька врет и что вранье это - ради него…

Кока не вернулась – позвонили из больницы уже ночью – опознали по пенсионному удостоверению. Просто поскользнулась и ударилась головой о мостовую…

На время похорон ребенка отправили к маменькиным знакомым. Те все пытались его веселить, как могли.
А он не плакал. Не зря же няня читала ему ту книжечку про Иисуса и левитацию. Профессор был уверен – Кока не умерла. Она просто стала невидимой, но всегда рядом. И любит его по-прежнему…

Книга бесследно исчезла…

Да, исчезла, но он молчал об этом, а матушка не спрашивала – это ведь была не ее тайна. А рассказал бы – так и наказала бы…

Винил ли он себя за то, что случилось?
Скорее всего, нет. Профессор был слишком мал и еще не умел строить предположения - что могло бы быть и чего не будет никогда из-за допущенной однажды оплошности или по причине упущенного шанса…

Пока была жива Кока, все обязанности по воспитанию Вани лежали на ней. В будни маменька работала и возвращалась домой уже затемно, когда сын спал. А по выходным все что-то стирала, готовила, убиралась. И ведь все, что она делала, делала для ребенка, но при этом он ей все время почему-то мешал. Проще было перепоручить Профессора няньке, чем пустить в себя и наконец-то стать счастливой. Возможно, где-то в начале, она допустила ошибку - целиком положилась на Коку, и не заметила, как стала ребенку почти чужой…
Нет, маменька, конечно, любила его. Теоретически. Как тот заветный стакан воды, как осуществленную мечту о семье. Вот такой, неполной - состоящей из позднего ребенка и полусумасшедшей старухи. Но ведь до Ваньки маменька о крестной и не вспоминала, и почти всю свою жизнь прожила одна…

И вот они остались без Коки…
До школы - почти год. В детский сад сын ходить отказался и посторонних в доме видеть не желал. И матушке день за днем приходилось разрываться между домом и работой, пока однажды она не убедилась - лучшей няньки, чем домашняя библиотека, его мальчику и не найти. Наконец-то матушка поняла, что означали слова, которые Профессор все время повторял после смерти няни;

-Кока не ушла…

Да,она осталась в доме добрым ангелом-хранителем ребенка, научив его рано читать и сделав почти беспроблемным. Сын так пристрастился к книгам, что без них ни есть, ни спать не хотел. Но удовлетворял эту потребность сам, читая запоем все, что только мог достать с полок…

Кокину шкатулку Профессор прятал от маменьки под кроватью, в ящичке с игрушками, и наедине с собой часто доставал ее. Раскладывал ТАРО, пытаясь говорить с Кокой, или пролистывал брошюру про Христа-йога, или сидел на кухне с пустым мундштуком в зубах и жег ароматные палочки у открытого окна. И тогда ему казалось, что Кока даже не рядом, нет – она внутри него. Да, там у нее своя комнатка - точно такая же, как и в реальности, только намного меньше, но там няня защищена и уже не сможет потеряться.

Нет, он не боялся оставаться один в квартире. И никогда не ныл и не жаловался маменьке… И она перестала бояться оставлять сына дома одного, только звонила в течение дня по телефону - справлялась о делах и говорила, что пора обедать или выйти на прогулку - только ненадолго и чтобы оделся потеплее.
А, возвращаясь с работы, заставала одну и ту же картину - в коридоре на стуле возле входной двери ее маленький Профессор в очках (результат слишком раннего увлечения чтением) с книжным разворотом на коленочках - часто уже спящий…
Ванька не был несчастен, просто он был начитан не по годам, а «многия знания – многия печали» – так еще Кока говорила…

В первый класс Ваня поступил в своем неофициальном, но громком звании. Толстые линзы очков, неторопливая манера речи и любовь к чтению были тому подтверждением, и возражений со стороны одноклассников не последовало – Профессор, так Профессор…
Друзей у самодостаточного, бесконфликтного, великодушного и не по годам рослого Профессора не было, как и не было врагов. Учеба давалась легко. Толи потому, что занимался он много и с удовольствием, толи от того, что заранее интуитивно знал, когда и о чем его спросят...
Среднее учебное заведение Профессор закончил в 15 лет. Затем одновременная учеба в двух вузах. И, наконец, престижное распределение в академический институт, в коем он и прослужил всю жизнь и дослужился до звания Профессора и Доктора Наук, и служил бы до конца жизни – известное же дело – из подобных учреждений не на пенсию уходят, а только вперед ногами - если бы не тяжелая болезнь жены и не убедительные рекомендации врачей - срочно поменять климат…
Дочь к тому времени уже в теплые края перебралась – вышла замуж за иностранца… Уговорила она родителей переехать к ней на постоянное место жительства в чужедальнюю страну… Да и жена ухватилась за эту идею сразу и с радостью:

- Вот не станет меня, Ваня, так ты не один останешься – будет кому за тобой присмотреть…

Маменька Ивана Трофимовича ушла из жизни лет за тридцать до этого – почти сразу, как женила его на дочери подруги. Благо, и жила та недалеко – двумя этажами ниже и в том же подъезде…
Женила, будто переложила ответственность с себя на другие плечи, да и ушла на покой… Молодая красотой не блистала и звезд с неба не хватала, но была добра и заботлива. И пусть Профессор любви к ней не испытывал, но понимал, что пора становиться таким же, как все…
Брак оказался на редкость удачным. Личное не мешало научной карьере, а с рождением дочери и вообще все стало как у людей…

Так вот, переселились за границу Профессор с женой, продав все, что имели, а денежки зятю отдали. Как же, теперь у них все общее будет. Родителям-то всего и надо, что внимание да любовь детей.
Долго пожить старикам на покое не пришлось. Климат не подошел жене – убралась она скоренько. А на сороковой день позвал Профессора зять, да и скажи:

- Спасибо вам, папенька, за все хорошее, а теперь прощайте.

Купил Ивану Трофимовичу билет на самолет, выделил денег ровно столько, чтобы по миру не пойти, да и отправил на Родину…

Знала ли дочь о планах своего мужа и какова была ее роль во всей этой истории, Мещерский выяснять не стал. Он вообще всю жизнь избегал конфликтов и в быту был что дитя малое. К тому же близости душевной с дочкой у него никогда и не было. Пока она была ребенком, Профессор большую часть времени проводил либо в читальных залах, либо на выездных конференциях да симпозиумах. Так что воспитанием дочери жена занималась практически в одиночку и так, как считала нужным: баловала, хвалила без меры и потакала бесконечным капризам, ничего не требуя в ответ. А уж что выросло, то выросло...

В самолете Профессор разговорился с симпатичной женщиной, раскрыл ей свою душу, излил печали, выпили за помин души покойной супруги, а по прибытии в аэропорт соседка куда-то исчезла, а вместе с ней и все деньги, и документы, и сотовый телефон. Пару месяцев промаялся Профессор в терминале, прибившись к группе нелегалов из далекой африканской страны. Там и пить пристрастился, и попрошайничать научился, и там бы и помер, наверное, если бы не попал в больницу да не сбежал из нее. И все это на восьмом десятке лет.
Родных у него не было. Можно было бы найти старых друзей или сослуживцев. Вдруг да помогли бы? Но стыд оказался сильнее, и Профессор, махнув рукой на прошлое, окунулся с головой в новую жизнь.
На вокзале, где сидел с протянутой рукой, познакомился с такими же бедолагами. Они его и приютили. Всего-то и надо было – отдавать дневную выручку. Кое-чем кормили, кое на чем спал. Опустился, завшивел… и почти уже забыл о прошлой жизни. Если бы не давняя страсть…
Еще от деда досталось Профессору некое раритетное двухтомное издание. Да вот беда – первый том пропал в день смерти его любимой Коки... Никогда и никому не рассказывал Мещерский ту историю, но всякий раз при воспоминаниях о ней Профессору становилось нестерпимо жалко и старую няню и порванный им фолиант... И все же, верилось, что книга тогда попала-таки в руки реставратора, а не рассыпалась в прах. И сидело это занозой в мозгу Ивана Трофимовича и не давало покоя...
Казалось бы, бред, и дома уже нет, и второй том давно продан, да и забыть все пора… Ан нет… Помнилось, и все тут...

Перед самым Рождеством «работал» наш Профессор возле одного заведения – там всегда-то неплохо подавали, а уж в такие святые дни и еще лучше…
И уж вечер спустился, и пора бы на ночлег, да больно город красив в эти дни.

- А не пройтись ли мне по центру, авось не заметят да не прогонят, – подумал Профессор. И в то же мгновение откуда-то из глубин памяти выплыло казалось бы навсегда забытое лицо Коки и послышался ее голос:

- А ты кинь, монетку, Ванечка. Как выпадет тебе, так и поступишь...

- Кока, Кокочка моя любимая! Так ты не забыла меня!

- Как же я забуду тебя, мой родной, если я всегда с тобою... Только ты так привык ко мне, что давно стал считать частью себя. А помнишь ли, Ванечка, о чем с тобой беседовали, чему учила я тебя? Вижу, что нет... Если бы помнил, все бы знал заранее и не был бы сейчас в столь плачевном состоянии...

- А веришь ли, Кока, я ведь все и знал наперед, да только безразлично мне это стало. Устал я от того, что всегда получалось, как мечталось. Захотелось пустить на самотек... Для чего я жил – все пустое, надуманное. А из привязанностей на Земле осталась у меня лишь память о той книге, как это ни смешно...

- Устал ты, вижу. Совсем устал, Ванечка. И пора бы тебе на покой. Но как уйти, не решив то, что мучает...
Так ты не раздумывай, кидай монетку-то. А там уж, как получится...

- Кока, а почему ты не ушла? Что держит тебя здесь?

- Уйти-то я ушла, да не до конца. Так ты, миленький, и держишь...

Вслух ли, про себя беседовал старик с нянькой – кто ж знает. Улица была пуста, и свидетелей тому не наблюдалось. Но только вынул он из кармана монетку, встряхнул в кулаке, разжал его да и пошел, куда не решался. И набрел на новый букинистический магазин, и увидел витрину, а в той витрине… тот самый недостающий том из его раритетного собрания…
Вот они, знакомые с детства картинки под тонким пергаментом и еле заметные шрамы склейки!
И потерял от счастья голову наш Профессор, и позабыл о своем плачевном состоянии, и о том, что денег в дырявом кармане – только на ночлежку, и возликовала его душа: нашел!

***
- Кто, кто разрешил, кто впустил его сюда! Он же руками до книг дотрагивался! Теперь что же – санэпидемстанцию вызывать? Куда охрана смотрела! Охрана! Да выкиньте же его на улицу, наконец! – хозяйка магазина визжала, прикрывая лицо надушенным шейным платком – то ли пыталась заглушить невыносимый запах бомжа, то ли прятала красные пятна гнева.
В то же мгновение гигантский башмак амбала-секьюрити толкнул Профессора в спину. Лбом старик открыл стеклянную дверь, скатился кубарем со ступенек, упал навзничь, ударился головой о мерзлый газон, пару раз конвульсивно дернулся и затих...

***
- Что это? Где я?.. Благодать… Благодать-то какая… Тепло, светло и есть не хочется, и вроде не болит ничего… И музыка, музыка – тихая и нежная, хоть плачь… Скажите, у вас праздник? И чем так приятно пахнет?..

- С прибытием, Ванечка! С прибытием, родненький! Это амброзия благоухает, а поют херувимы… Нет, не праздник – у нас так всегда… А точнее, у нас всегда праздник, – радостно заголосила благообразная старушка, сидящая на чем-то белом и пушистом...
- Кока? Кока моя, это ты?
- Ну, я, и что ж такого? Не зевай, догоняй! – Кока взмахнула руками, и то, на чем она сидела, поплыло в сторону высоченных, сделанных будто из облака, ворот. А как за воротами оказалась – в момент исчезла.
- Видно, туман там, – решил Профессор, и только сделал движение в сторону тех ворот, а они уже тут, как тут – сами подкатили… Нет, не сами... Приподнялся Иван Трофимович, осмотрел себя: вот те на! И он, как и Кока, на перине-самоходке... И такой же благолепный – намытый-начищенный да в беленькой рубашоночке до пят...

- Не иначе белочку словил… И что ж я пил-то вчера… Да вроде и не пил…

Уже вплывая в арку, прочитал Профессор то, что было написано мелко и издалека незаметно:
«Абсолют – единое информационное поле Земли. Вход только для абсолютно счастливых – решивших все свои земные задачи…»
________________________________________________

Кока* - крестная мать. Прозвище Кока было широко распространено в XV – XVII вв. А в Питере крестных так называют до сих пор...

Сказать спасибо автору:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Эзотерика
Количество отзывов: 0
Количество просмотров: 11
Свидетельство о публикации: next-2021-68831
Опубликовано: 12.03.2021 в 19:45
© Copyright: Алёна Михеева
Просмотреть профиль автора





1