Новый литературный / музыкальный портал
Поэзия
Песни
Музыка
Проза
Разное
Видео
Музыканты
Авторы
Форум
Конкурсы
О портале
Поэзия
Песни
Музыка
Авторы

«Манускрипт»


Светлана Кайгородова
Все великие, громкие подвиги – артефакты, через верную призму Истории пишутся кровью. Все известные песни – как и личное вето, слагаются в имена. Всё, что в мире, с лихвою, оплачено честью и доблестью – в корне сращено с болью. Всё, что в жизни небесной хвалою воспето – незабвенные письмена. В книге судеб – формация чисел, пусть здесь будут любые границы условны: здесь атланты, герои, глупцы и правители – всех канонов, веков и времён. - Самым важным и нужным пророчеством - вечной памятью, в судеб летопись превращаются снова. Я, рассказчик, рискну говорить о том (без учёта Имён).

1*.
Над верховным Египтом – природы возмездие: беспощадное солнце восходит, и оазисы жёлтых песчаных пустынь в разрушительных чарах жары; здесь над адово-сохнущим, мутным Нилом, в немом равнодушии, лоно пы́ли рассыпали Боги, и в глубоком дыхании зла – до кости́ ядовиты пары́. После долгой, упорной войны, не приняв перемирий, развернув на посту гарнизоны, Император не чувствовал сладости величайших своих, из побед. И в убранствах дворца, под ветвистостью пальм, тихой женственностью узоров, он отчётливо понимал, как бесценен и важен простой тишины момент. Суть рисуя на вещих из карт – обозначенный пункт, атрибут алчной власти, где к границам окружных земель план плетёт паутиной скверный маг-скарабей. Фараон, несвергаемый Бог язычества, - сын от рода древнейших, великих династий, - даст отменный, во праве, приказ по утру: «Захвати, разори, убей».
«- Господин не желает ли праздничный пир перед сном?» - громкий тост «За везенье!». Кто ж прочувствует вкуса столь прекрасно-изящно-коварных заслуг? - Ибо ласковый тон и осанки античных богинь - не взывали к волненьям. «- Уведите от ложа хозяина ближе к полýночи всех придворных, старейшин и слуг». И пока до зари далеко. Ночь безлунная - чёрной, траурной, грозною птицей не стучит по резьбе за окном, накликая до страшного судного часа смурную весть: на парчовых дворцовых коврах рядом с Идолом солнц - восседает верховная жрица, подливая в бокал незаметно, но гремуче-змеиную дьявола смесь. И бледнеет лицо в отраженьи «хмельного» вина полу-призрака, но полу-Бога: не желанен нелепый, банальный финал - не понятен, увы, и не ясен дурной мотив. Он зовёт верных слуг, старожил, всех соратников: «Приведите ко мне любого!». Он кричит на коленях в агонии: «Пусть накажет безбожников Неферти...»

2*.
Бухенвальд удручённо сживал поселенцев, обозначив последней смертельною точкой - всем расправам в бескровных снегах, как бездушный погост, горный пик. Здесь предзимье внесло в колорит предыстории алгоритм, спусковым механизмом - коверканный почерк, за чернильно-кровавым клеймом - бессердечия лик. И никто из, случайно помеченных лузою смертников, отнюдь, не надеялся даже, чтоб однажды, но с жадностью лёгких влажный воздух свободы вдохнуть. И когда подходили к изношенным доскам ступеней иссохших бараков чужие стражи - каждый знал, до какого отметного пункта предположен финальный путь. Там - с весны обгоревший пригорок холма в жёстких, скрюченных в изморось, ёлочных плетях, есть за ним, как бараний протухший курдюк - на ночлег перевал. Этот чёрный, разящий смертельной, знобящей вакциной, ноябрь (в неживом сорок третьем) – слишком многим на плахе «вороньим» стервятником гордую душу склевал, где горели рубцы на обугленных сажею пальцах, и измором замученных лицах, и стучали, как ход броневых, развозных эшелонов в рядах, но в отчаяньи сердца. Горе-звёзды в холодном ненастье подвоха на горючую серную землю опрокинули спицы. И, увы, не желали, как праведный свет Прометея, во мгле мерцать.
И она, укрываясь, как труженной рясой, исхудалой, дырявой, сырой шинелью, по утру, в дождь и снег, приходила к баракам перекошенных, сгнивших стен, разносивши буржуям листовки, газетные кипы, остывавшие полдники ежедневно - не скупилась вниманием к обречённым заложникам «инквизиции» вместе с тем. Подавала краюхи остатков вчерашних, подсохших хлебов со студёной речною, проталой водою для уставших и верно прописанных планами жизни на бланк смертей. Злая осень, горбатая гостья - скручинилась ноша, случись повсеместно, - ещё бедою, как издёвка - предательски-грязно-холодная в пустоте.
«- Мой солдат незнакомый, за кровавой артелью, за стальными воротами Рая», - она пела по-Польски, - «Ты ходил под осечкой, не боявшийся страшных мин и огня. Доживём ли с тобою до первой, весенней с дождями, листвы... наречённого мая? Если нет, не скажи - не судьба. Кто же рыцарем выстоит за меня?» -
Если петь, то о главном, о том, как живительна влага дождей, как прекрасны, с истоков, земные рассветы, как, рождённые в странной целебной туманности, зори тихи. - И бойцы улыбались навстречу, несущему смрадом, пропахшему серою, стылым порохом ветру, все печали, слетавшие тяжестью с плеч, по обрывкам газетным легли в стихи. И когда, впереди - лишь, хромой эшафот, уходящие, зá светло, но до места прямого расстрела, слишком ранней и слишком багряной по жертвенной плоти, сожжённой во прах, зари – не прощались друг с другом... совсем. Потому лишь, что каждый отчаянно в сердце верил... в то, что Заповедь кровью прописанных в Истину слов – на снегах не горит!

3*.
Новый год завершает эпохи творения пройденный цикл, молча топчется на пороге... и у каждой, когда-то закрытой, двери - именной почтальон – новый век. Неизведаны судьбы, случайно идущих вдоль улиц, прохожих – пути-дороги. По обычной Московской, заснеженной, в сумерках вечера, движется человек. Без вкрапленья пыли, чистый снег, оседав на сутулые грузной тяжестью плечи, неприятельски тает, - он почти невесом по значению, как весь этот прошедший год. Хмурый дворник, под гомон дворовых синиц, недовольно ворчит, блажь заснеженности сметая – по дурацкой погодной, житейской*, обыденной сетует на небосвод. Человек, в первый раз, не спешит по важнейшим, неотложным на завтра делам, приближается к дому - слишком скученно прожитый день, лишь одиннадцать на часах. Только в этот последний, на чудо – предпраздничный, но сейчас и теперь – все желания безусловны. Только в этот, на редкость, ужасно, как горечь, ненастный, стрелки сходятся на весах.
Он спросил год назад (может, в шутку ли?), серьёзно: «Я - волшебник! А скажи-ка, Родная,.. что тебе из Чудес в Новый век подарить? Ты подумай – потом реши».
Засмеялась в ответ: «Разве есть в нестабильности хаоса, в странном мире проблемном - мечта такая, чтоб затмила собой, как щитом, мишуру всех несметных сокровищ-желаний людской души?»
Я – давно не сторонник сверхсильных, обильно растущих страстей в жизни - фактум, и, кажется, гладко. Где - по правильным, строгим, отлаженным в меру, канонам лояльности – удержись. Просто так, иногда, ради сердца безумной, наивной отрады - ваяю романы об «артефактах» – в них, как слабость Творца неземных воплощений, вплетающе, лентой вкрепляю чужую жизнь. Мои повести – странны, как немое кино, маловажны, быть может, банальны и безызвестны, как во власти порока, огреха святого безвременья - забытые, павшие города. Я пишу, лишь, о том, что, возможно, при равенстве прочих вселенский усилий, непременно, случилось бы,.. если – получилось однажды такой, откровенно затёртый из памяти Леты, Эдем создать, где слова - пирамид, до небес, этажи, сложных литер-созвездий каркас, стены - прочные верные строки. – Где мой маг-драматург - сокровенного разум-хранитель, отнюдь, не истерпит напрасных кривд. Если в этих «стогах» звёздной кучности пламенных, искренних слов - полевых Андромед, отыскать «иголку» - несомненно, получится нужной Сверхновой, огромной галактики Манускрипт. Я - не Пруст, не Шекспир, не Гомер: о великой любви - прости, не умею – и это не ново. Ведь у каждой эпичной новеллы - уже есть свой заклятый герой. У Истории – есть судья... Средь немногих безумных, ответно внимающих ценности Слова, страдальцев, кто действительно «дышит» Словом – по стеченью, возможно, обычной нелепо-нарочной случайности - это я.
Человек, без минуты - двенадцать, заступив за домашний порог, не снимает пальто, словно прячет, натужно, индевелый декабрьский холод в закоулках «Вселенной», укрытой, как в кокон, души, тянет руку в большой карман.
«- Извини, пролетал над Элладой - задержался в попутных... Простишь Временнóго Хранителя книжных полок?
Лишь не спрашивай, сколько стóит у них там сейчас, неизвестный пока, твой роман».

Все великие, громкие подвиги – артефакты, через верную призму Истории пишутся кровью. Все известные песни – как и личное вето, слагаются в имена.
Всё, что в мире, ценою оплачено, честью и доблестью – перепето Любовью. Всё, что в жизни однажды Любовью затронуто – в дар останется нам...


* 1 - Древний Египет, 1336 г. до н. э., время правления Эхнатона
* 2 - Германия, Бухенвальд, Вторая Мировая, события 1943 года
* 3 - Россия, наше (относительно мирное) время
* по привычке


© Кайгородова Светлана
/ iiijiii В Конце Тоннеля. 2021 /

Сказать спасибо автору:
3

Рубрика произведения: Поэзия ~ Мир души
Количество отзывов: 0
Количество просмотров: 22
Свидетельство о публикации: next-2021-68638
Опубликовано: 03.03.2021 в 20:55
© Copyright: Светлана Кайгородова
Просмотреть профиль автора





1